вторник, 9 марта 2010 г.

Глава IV

Дома

Жизнь в семье Таировых начинается рано. Прежде всех поднимается с
постели тетя Таша. Еще нет и семи часов, а ее миниатюрная, худенькая фигура
в ситцевом полинявшем капоте уже маячит на кухне. К восьми она возвращается
с рынка и будит детей. Сергей, напившись чая, отправляется в гимназию.
Клавдия, если не идет к заказчикам, то, убрав комнату, сразу садится за
пяльцы у окна. В девять встает глава семейства, которому надо поспеть на
службу к десяти. Лишь только Иван Яковлевич уходит из дому, женский
персонал приступает к готовке несложного обеда, мелкой стирке тут же на
кухне, починке носильного белья и платья. Словом, жизнь маленького
семейства кипит, как в котле. Тетя Таша, Клавденька и Шурка дружно делят
между собою труд и заботы по дому.
Но все эти хлопоты не касаются Нади. Она или спит до двенадцати, или
валяется в постели до позднего часа с книжкой в руках. Тетя Таша сумела
убедить своих, что Надя слаба здоровьем, малокровна и ввиду этого девочке
необходимо хорошенько отдохнуть, а главное, хорошенько отоспаться.
- Пусть окрепнет первое время дома, потом придется и ей вставать с
петухами, суетиться и хлопотать.
Впрочем, от главы семейства тщательно скрывают несвоевременное
вставанье Нади с постели. Иван Яковлевич органически не переносит такого
лентяйничанья и сибаритства.
Целыми часами Надя просиживает у себя за ширмами, жадно проглатывая
страницу за страницей. Как досадно девочке, что нет новых книжек под рукою!
Еще спасибо Нюте Беляевой, что она не взяла обратно тех, что давала читать
в институте. Надя тщательно прячет их от отца в изголовьях кровати под
жиденьким матрацем. Сохрани Бог, увидит, найдет их папаша! Теперь, прожив
уже неделю дома, девочка меньше грезит о похождениях принцев, принцесс,
герцогинь и герцогов, об их жизни с волшебно-прекрасными случайностями.
Постоянная "проза", как называет Надя борьбу за существование, недохватки и
лишения, которые видит вокруг себя, дают совсем новое направление ее
мыслям. Теперь Надя грезит больше, чем когда-либо, богатством, роскошью и
житейским комфортом. Она жадно и сотни раз перечитывает те страницы, где
описывают богатые наряды, роскошные обеды и пышно обставленные празднества.
Как далеки они все от действительной жизни, как ужасно далеки!
С возвращением домой Нади в семье Таировых, как на горе, жизнь еще
больше осложнилась. Иван Яковлевич, простудившийся еще зимой, теперь
чувствует постоянное недомогание и с трудом ходит на службу. Его сухой
кашель терзает уши, а постоянная раздражительность угнетает всех. Вечерние
занятия пришлось бросить из боязни окончательного переутомления. Таким
образом, бюджет семьи сократился на несколько рублей, пришлось урезать себя
во всем. Стали пить чай с ситным хлебом вместо булок, совершенно исключили
мясное блюдо из обеденного стола. К довершению всего и Сережа потерял
уроки, так как его ученики разъехались на летнее время из столицы.
Крошечная пенсия тети Таши и еще более мизерный заработок Клавдии шли
теперь жалким добавлением к жалованью отца, из которого, за обязательным
вычетом на службе, Иван Яковлевич получал весьма немного. Приходилось
сокращаться поелику возможно и все это не могло не отразиться на душевном
равновесии членов семьи. Заботы угнетали. Вопросы самых насущных требований
заслоняли собою весь остальной мир.
- Ты еще спишь? Господи, она еще спит! А у нас новость, да еще какая.
Что дашь, если скажу? - и остренькая лисья мордочка Шурки просунулась между
ребром ширмы и стеною в уголок Нади.
Шурка ошиблась, Надя не спит. Она лежит, разметавшись на своей убогой
постели. Глаза ее прижмурены, рот улыбается. Ах, какой сон она видела
сейчас! Волшебно-прекрасный сон! Суждено ли ему когда-нибудь сбыться? Она
шла по какой-то длинной-предлинной и узкой улице и вдруг видит - посреди
тротуара лежит кошелек. Она наклонилась, подняла его, раскрыла... Боже,
сколько денег! Бумажки цветные, радужные, пестрые так и замелькали перед
нею. Она тотчас же взяла извозчика, поехала в магазин, накупила себе
нарядов, платьев, золотых украшений, надела их на себя и стала перед
зеркалом. Бархат, шелк, золото! Как все это идет к ее тонкому личику, к ее
белокурым волосам!
И вдруг эта Шурка со своим неизбежным: "Ты еще спишь, Надя?" Ах, как
все они надоели здесь ей. Наде! О!
- Ну вот ты, слава Богу, не спишь! - присаживаясь на кончик кровати,
затрещала Шурка. - А у нас, повторяю, новость: вчера вечером папаша от
доктора как вернулся - ты уже спала, а я все решительно, все слыхала, как
он тете Таше и Сергею говорил: - Доктор, говорит, нашел какое-то серьезное
осложнение в легком, говорит, в Петрограде вредно с такою болезнью лето
проводить, необходимо в деревню, понимаешь? Хоть до осени прожить на свежем
воздухе, попить молока где-нибудь среди коров, коз, баранов. Папаша
согласен. Не столько, говорит, за себя хлопочу, сколько за Клавденьку. Ей
свежий воздух и деревня нужнее, чем мне. С утра до ночи трудится,
позеленела даже, одни кости торчат. И вот решили - ехать тете Таше с
Сережей искать дачу, где-нибудь неподалеку от Петрограда, чтобы папаше,
когда кончится отпуск, можно было бы на службу ездить оттуда каждый день.
Ты рада, Надя? А? Ведь на дачу поедем, на дачу! А?
И Шурка впилась разгоревшимися глазенками в лицо сестры.
Презрительная улыбка скривила хорошенький ротик Нади.
- В деревню. Ха! Воображаю эту прелестную дачу в деревне, - протянула
она презрительно.
- Вот глупая-то! Не все ли равно где, лишь бы - на даче, лишь бы около
было поле, лес, река, - мечтательно произнесла Шурка, не выезжавшая еще ни
разу из Петрограда, из этих закоптелых стен.
- Не знаю, может быть, кого-нибудь и удовлетворит эта идиллия среди
коров и навоза, а мне совсем не улыбается провести лето где-то в глуши, -
все так же пренебрежительно тянет Надя и с убийственным хладнокровием
смотрит Шурке в глаза.
Шурка разочарована. Шурка огорчена, огорчена самым искренним образом в
своих лучших чувствах. Ей, собственно говоря, жаль Надю, хотя Надя
"барышня" и "белоручка", каковых не выносит Шурка. А все-таки жаль смотреть
на всегда печальное лицо Нади, на ее грустные глаза. Вот и хотела
порадовать сестренку доброю вестью, и оказалась ни к чему она Наде, эта
добрая весть, Шурке искренно сейчас досадно на Надю. Какая она... Сердца в
ней нет... Эгоистка. Хотя бы папашу пожалела, папаше нужен воздух
деревенский, а она...
Темные глазенки Шурки мгновенно загораются гневом. Какое негодующее
личико у нее сейчас! Но Надя точно и не замечает вовсе этой возмущенной
рожицы и говорит мечтательно:
- А какой я сон видела сейчас! Нашла тысячу рублей и купила на них
бархатное платье, и шляпу со страусовым пером, и бриллиантовую брошь.
Гнев Шурки мгновенно разрастается до геркулесовских столпов при этом
сообщении. Как смеет она видеть такие сны, эта лежебока Надя! Дух злейшего
протеста обуревает сейчас Шуркину душу.
- Не надо было бархатное покупать, лучше шелковое, теперь все шелковые
костюмы носят, а ты и не знала! Ах ты, модница! - язвит Шурка сестру.
Надя вспыхивает в свою очередь, как порох.
- Отлично знала, а только не хотела! - резко отвечает она.
- А не знала! А не знала! - дрожит Шурка. - И страусовых перьев никто
не носит теперь, а ты страусовые перья придумала, ха, ха, ха!
Теперь уже наступает Надина очередь закипеть гневом.
- Пошла с моей постели! Не смеешь дерзить старшей сестре! - сдвигая
брови, бросает она Шурке, сталкивая ее с кровати.
- А я не уйду... Я не уйду... - подзадоривает Шурка. - Смех-то какой,
Господи! Бархатное платье, страусовые перья! Да на тебя все собаки залают,
когда ты по ул...
Но Шурке не приходится докончить начатой фразы. Надя соскакивает одним
прыжком с постели, хватает за плечи сестру и выталкивает ее за дверь.
- Вот тебе, дрянная девчонка! Вот!
- Больно! - взвизгивает не своим голосом Шурка. - Ты оцарапала меня!
Тетя Таша, она оцарапала меня! - вопит за дверью разобиженная Шурка.
Но тети Таши нет дома, вместо нее Клавдия спешит на помощь к младшей
сестре. Шурка - Клавденькина любимица. Когда умерла мать, Клавдии было
всего шесть лет от роду. Шурке же только год, и старшая сестренка
трогательно возилась и нянчилась с младшей. Горбатая девочка горячо
полюбила младшую сестричку. С годами это чувство приняло оттенок какой-то
трогательной, чуть ли не материнской нежности, и малейшая невзгода,
переживаемая Шуркой, тяжелым гнетом ложилась на душу калеки. И сейчас,
услыша краешком уха, что ее любимицу обижают, Клавдия бросила работу и
поспешила ей на помощь.
- Надя, как тебе не стыдно дразнить сестру! - говорит с укором
Клавдия, появляясь в уголке за ширмой, и замирает на мгновенье от
неожиданности. - Боже мой! Ты еще валяешься в постели, Надя! Ведь душно же
здесь, дымно, и как тебе самой не противна такая жизнь. А если отец узнает,
когда ты встаешь: ведь он рассердится не приведи Бог! И за что ты обидела
Шурку? Что она сделала тебе? Какое зло? - допытывается у сестры Клавдия.
Но Надя молчит. Ей действительно стыдно - часы на кухне показывают
два. Скоро вернется тетя Таша, Сережа, а к пяти - отец. Надо вставать. Она
и правда запоздала несколько сегодня. И, не отвечая ни слова старшей
сестре, Надя лениво начинает натягивать чулки на свои маленькие ноги.



x x x



Тетя Таша с Сережей объездили все окрестности Петрограда, прежде чем
нашли подходящее помещение на лето. Их труды не пропали даром. Дачка, если
только можно назвать дачкой крошечный домик на краю деревни, расположенной
в трех верстах от Петрограда, оказалась вполне подходящей по цене и по
удобству для скромной семьи Таировых. Две крошечные, светлые комнатки
выходят окнами в поле. За полем, перерезанным прудом, темнеет лес. В пруду
водятся караси и небольшие окуньки к полному счастью Ивана Яковлевича и
Сережи, ярых рыболовов. Около домика разбит небольшой палисадник со
скамейкой под двумя плакучими березами. На дворе, в сарае, живут хозяйская
корова и коза. Других дачников в деревне не имеется. С небольшого холмика
за палисадником можно видеть крыши дворцов и купола Ново-Петергофских
церквей. От деревни к вокзалу ведет длинная, змеящаяся желтой лентой между
засеянными полями, дорога.
- Хорошо! Как здесь хорошо! - поминутно восклицают тетя Таша,
Клавденька и Шурка, вдыхая в себя всею грудью живительный деревенский
воздух.
- И заметьте, какая счастливица эта Надя! Первый год, что вернулась в
дом, и уже попала на дачу. - присовокупляет кто-то.
Надя презрительно оттопыривает губку.
"Дача! Они воображают, что это дача, бедные люди! Этот деревенский
хлевушник, этот дворик с запахом навоза, эта жалкая природа - это дача!
Ха-ха!"
Но она предпочитает не разубеждать своих. У девочки духа не хватает
омрачить их светлое настроение. Все кажутся такими довольными, счастливыми
с тех пор, как поселились здесь. Даже на желтом исхудавшем лице отца
появилось некоторое подобие улыбки. И серьезный, всегда сосредоточенный
Сережа весь прояснился как-то с той минуты, как надел коломянковую блузу и
босой, без фуражки, удит с утра до ночи рыбу на плоту. Надя с первого же
дня своего пребывания на даче взяла за правило тотчас же после обеда
отправляться с книгою за три версты отсюда в Новый Петергоф. Она нашла
чудесное местечко, роскошный уголок близко от входа в дворцовый парк,
откуда убегают вдаль такие тенистые, такие прямые аллеи, где сверкает на
солнце алмазными брызгами величавый Сампсон. Из этого уголка, со скамьи,
под тенью приютившейся раскидистой березы, Наде видна верхушка гигантского
фонтана с обступившими его другими фонтанами поменьше, виден кусок дворца и
дальше очаровательная ротонда Монплезира. Если она поворачивает голову в
другую сторону, то видит широкую аллею с самыми богатыми и нарядными дачами
Петергофа. Одна из них особенно привлекает внимание девочки. Она кажется
необитаемой. По крайней мере ни в саду, ни на балконе дачи Надя еще не
видела никого. Это красивый белый, точно мраморный, дом с колоннами и
затеями. Тенистые деревья не скрывают его. Напротив, широкая площадка перед
дачею вся забросана цветочными клумбами самых причудливых форм. Гигантские
шаги, качели, лаун-теннис - все находится здесь к услугам невидимых
обитателей, гриб-беседка приютилась между куртинами с благоухающими
цветами. Посреди одной из них бьет небольшой фонтан. Мраморные статуи
мелькают здесь так же, как и в большом парке, эффектно выделяясь своей
белизною на фоне зелени. В такой даче, как по крайней мере кажется Наде, не
могут жить простые, обыкновенные люди, здесь место избранным. По этим
дорожкам, усыпанным гравием, могут ступать только изысканные ножки принцесс
или рыцарские сапоги с серебряными шпорами. Около этого фонтана, среди роз
и левкоев, могут только мечтать такие избранницы судьбы, как герцогиня Ада
или графиня Лила.
Эта белая дача дает исключительное настроение девочке, и фантазия Нади
работает с удвоенной силой, сплетая все новые и новые узоры, один другого
богаче, один другого удивительнее. Когда солнце пропадает в серых волнах
залива, окрасив воду, как кровью, пурпуром своих заходящих лучей, Надя с
сожалением отрывается от своего наблюдения и идет домой, опоздав по
обыкновению к ужину.
Отец встречает ее выговором, недовольный продолжительной прогулкой
дочери.
- Останешься без ужина, если опоздаешь еще мне в другой раз, - говорит
он сурово. - И чего, спрашивается, за десять верст заходишь? Мало тебе леса
и поля здешних для прогулок? - допытывается он на ответ Нади, что она была
у дворцового парка.
Зато тетя Таша довольна. Никогда еще не ела с таким аппетитом Надя,
как теперь, и притом без капризов и гримас все, что ни подается к столу: и
печеный картофель, и подогретую на сковороде кашу, и макароны. И спит Надя
крепче после таких прогулок. А сон и аппетит лучше всего подкрепят девочку.
И она всячески старается оправдать Надю перед отцом и оставить право
удлиненных прогулок за своей любимицей.
Иван Яковлевич только рукою машет на все доводы свояченицы. В
сущности, не все ли равно, где бездельничать этой белоручке? Дома ли, в
лесу ли или в Новом Петергофе? До осени он решил оставить ее в покое, а
осенью, пускай не прогневается Надя, заберет он ее в руки, в ежовые
рукавицы. Довольно бить баклуши, пора и честь знать. Сам Иван Яковлевич
чувствует себя много бодрее здесь на даче, и кашель как будто меньше, и
боль в груди исчезла почти совсем, и немудрено: это рай, а не дача,
мертвого воскресит к жизни. И Клавденька окрепнет здесь и расцветет. И
Сергей отдохнет от своих уроков. А о Шурке и говорить нечего: за несколько
дней своего пребывания на даче она загорела, как цыганенок, так что и
узнать ее вовсе нельзя.
И отец семьи доволен, почти счастлив, счастлив впервые за всю свою
жизнь, полную труда и лишений, и готов, пожалуй, благословлять судьбу за
посланную ему болезнь, благодаря которой все члены его семьи могут хоть
немножко подкрепиться на свежем воздухе и отдохнуть за лето вдали от
душных, петроградских стен.


Глава V

Неприятность. Вполне неожиданная новость

Июнь... Жаркий горючий полдень... Голубое, застывшее в своем знойном
покое небо. Опаленная им, затихшая природа. Одуряюще благоухают цветы.
Молчат петергофские фонтаны; днем они закрыты, вечером их звонкий и
задумчивый ропот оживит сонный парк.
Сейчас же все тихо здесь, в этом парке, от полдневного зноя,
навевающего сон. Разноцветные бабочки проносятся в воздухе, лениво шевеля
крыльями. Пролетит с легким щебетаньем маленькая пичужка, и опять все
безмолвно и спокойно станет кругом. В этот знойный час нет гуляющих в
длинных аллеях. Вымершим волшебным царством кажется Наде этот чудесный
парк.
Она сидит на обычном своем месте неподалеку от входа. Длинная аллея
ведет отсюда ко дворцу и фонтанам. А налево - дачи и та белая, так сильно
занявшая воображение девочки, совсем неподалеку. Впрочем, сегодня Надя
забыла и про парк, и про дачу, и про свои обычные грезы. Даже любимая книга
небрежно отброшена в сторону и не привлекает нынче внимания девочки. Ах,
сколько неприятного и неожиданного случилось у нее сегодня утром! До сих
пор мутный осадок остался от всего пережитого в Надиной душе, и сердце
больно сжимается при одном воспоминании обо всем происшедшем. Она опять, по
обыкновению, проспала сегодня. Проснулась от какого-то толчка: это Шурка
будила ее, изо всех сил тряся за плечи.
- Вставай, вставай... - шептала взволнованным голосом девочка, -
папаша тебя зовет... Страх, сердится... Пришло письмо какое-то на твое имя.
Как прочел, так ногами и затопал и затопал. "Не потерплю, - говорит, - не
позволю глупой девчонке голову вертеть. Позвать мне, - говорит, - сейчас
Надежду! Чтобы сейчас шла, сию минуту!" Вставай, Надя, духом вставай. Не
было бы хуже! Поспеши!
И Шурка, охваченная жалостью и сочувствием к сестре, забыв недавнюю
свою ссору с нею и свои постоянные пикировки с Надей, стала спешно помогать
одеваться сестре. Через несколько минут кое-как умытая и причесанная Надя с
замирающим сердцем появилась перед отцом.
- Что угодно, папаша? - робко прозвучал ее вздрагивающий от волнения
голос.

Комментариев нет:

Отправить комментарий