вторник, 9 марта 2010 г.

"Бедная, исковерканная, жалкая девчурка, - думает про себя старик. -
Было бы время у меня да здоровье, занялся бы я тобою хорошенько, твоим
воспитанием и направил бы тебя на истинный путь. Да вот горе, недуги
одолели вдобавок к службе".
- Ну, чего, Федул, губы надул? - шутливо смазан рукою по лицу Нади с
тенью улыбки на измученном и суровом лице, ласково пошутил он, желая
немного утешить дочь.
От этой неожиданной шутки главы семейства прояснились лица и у всех
присутствующих.
"Шутит, значит, не сердится, значит, гроза миновала и Надя прощена", -
мелькнуло в голове у каждого из членов семьи.
Одна Надя не реагирует только на отцовскую шутку. Враждебно смотрит
она исподлобья, как затравленный волчонок, в лицо отца. Смотрит без тени
улыбки, сумрачно и серьезно. Ей кажется в эти минуты, что она несчастная
жертва отцовского деспотизма и что с нею более чем несправедливо поступили
сейчас.
- Надя... Надежда... Наденька, что ж ты! - лепечут ей усиленно тетя
Таша, Клавденька и Сергей, делая ей какие-то знаки глазами, губами и
бровями.
Но Надя и глазом не ведет, точно не слышит их слов. Она вся ушла в
переживание своей воображаемой обиды, нанесенной ей чужой
несправедливостью. Не глядя ни на кого, она встает со своего места, холодно
целует, как бы отбывая повинность, руку отца, потом небрежно обнимает тетю
Ташу и, не взглянув даже на остальных, обиженная и надутая, уходит к себе.
- Совсем избаловали девочку! Сладу с ней нету! - говорит ей вслед Иван
Яковлевич, и тяжелый вздох поднимает его впалую грудь. - Надо придумать
что-нибудь. Надо вовремя исправить Надю. Ну, да утро вечера мудренее, авось
что и придумаем, сестрица, с вами сообща, - обращает он усталые глаза в
сторону свояченицы. - А пока что спать пора. Спокойной ночи, - и, тяжело
поднявшись со своего места при помощи Клавдии и Сергея, слабой, усталой
походкой старик Таиров побрел в свою горницу.



* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *




Глава I

Тяжелая утрата. На пути к счастью

В середине августа начались дожди, и Таировы переехали в город.
Здоровье Иван Яковлевича ухудшалось с каждым днем. Разрушительный процесс в
легких шел быстрыми шагами к концу. Больной теперь не только не ходил на
службу, но целые дни проводил в постели с глазами, неподвижно устремленными
в одну точку. Тетя Таша, Клавдия и Сергей поочередно дежурили около
кровати. Шурке была поручена кухня и хозяйство, и расторопная девочка
мастерски справлялась с этой задачей. Правда, хозяйство стало еще
примитивнее, еще несложнее за последнее время. Все крохотные получения
семьи шли теперь на лечение, лекарство и на доктора, столь необходимого
больному. Приходилось еще сократиться на обед: ели одну кашу, картофель с
салом, запивали снятым молоком, забираемым за полцены у чухонки. Тетя Таша
из сил выбилась, сводя концы с концами. Впрочем, измучились не менее ее и
дети. Сергею пришлось оставить уроки, Клавдии работу - все их время
поглощал больной. Да и страшно было уходить из дому: несчастье с отцом
могло случиться в их отсутствии, и одной этой мысли не могли допустить
дети. С трепетом и затаенной надеждой следили они за каждым изменением в
лице дорогого больного. Что отец умирал, для них не было уже никакого
сомнения. Иван Яковлевич так пожелтел, исхудал и осунулся, что походил
скорее на покойника, нежели на живого человека. Синие кольца и глубокие
впадины окружали его глаза. Мука и отчаяние смотрели из этих глаз на детей.
Куда девалась обычная суровость и непреклонная воля этого энергичного
человека! Болезнь и страх за будущее, за судьбу любимых детей тяжело
угнетали больного. Мучительные мысли терзали его мозг поминутною тревогой:
"Что будет, что станет с ними, когда я умру? Как они смогут при таких
крохотных средствах пробиться в люди? Клавденька, Сереженька, бедные мои,
такие еще юные, а как много, как неустанно придется работать им. А Шуренок,
так ведь и вовсе не на дороге... Бедная девчурка, при каких обстоятельствах
придется ей подниматься в люди... А Надя? О, за эту страшнее всего...
Бабочка, мотылек, мечущийся вокруг огня и рискующий спалить себе крылышки -
вот кто она, их пустенькая, легкомысленная Надя". И тяжелые вздохи рвутся
один за другим из хриплой, мучительно выдавливающей дыхание, груди
больного.



x x x



Вторая половина лета промчалась одним сплошным розовым оном для Нади.
"Добрая волшебница" не ограничилась одним обещанием быть приятной и
полезной так полюбившейся ей девочке. Каждый день нарядный автомобиль или
английская коляска Поярцевой заезжают в соседнюю с Петергофом деревушку и
"похищают" Надю на целый день с тем, чтобы только поздно вечером возвратить
ее снова домой.
Можно было часто-часто видеть белокурую головку и сияющее
удовольствием Надино личико подле пухлого приветливого лица Анны Ивановны.
Прогулки в моторе или в коляске бывали обыкновенно очень продолжительными.
По желанию Нади они проезжали мимо дач Ртищевых, Голубевых, Стеблинских,
Ратмировых, и девочка с радостью отмечала удивление на лицах детей при виде
ее скромной фигурки, откинувшейся на эластичных подушках экипажа. Как
досадовала та же Голубева, как завидовала ей, не имея возможности кататься
так ежедневно в нарядном собственном моторе. Так, по крайней мере, думает
Надя, даже и не трудясь кланяться при встречах с Софи, демонстративно
поворачивая ей спину! А Наточке и Стеблинским она с высоты своего
достоинства кивает небрежно головой. Единственно, две княжны Ратмировы
пользуются ее симпатией. С ними Надя изысканно любезна. Она даже старается
подражать во всем старшей княжне, держится, как Ася, щурит глаза, а иногда
пробует грассировать, умышленно не выговаривая "р", что кажется ей высшим
доказательством хорошего тона.
После катанья в экипаже Надя обедает ежедневно у Анны Ивановны. Эти
обеды - истинное наслаждение для девочки. Помимо тонких блюд изысканной
кухни, девочке приходится удивительно по душе постоянная, непрерывная лесть
и восторги по ее адресу приживалок, их неустанные льстивые похвалы ее
внешности, ее красоте, ее манерам. Все трое (Кленушка, за молодостью да
еще, может быть, по исключительному свойству ее натуры, льстить не
научилась) осыпают Надю на каждом шагу поощрениями и похвалами.
- Королевна наша! - прозвала ее как-то Ненила Васильевна, и это
прозвище сразу привилось к Наде, да так и осталось за ней.
А вечером - музыка в роскошном Ново-Петергофском парке. Под звуки
музыки, под шум фонтанов Надя грезит, мечтает, убаюканная радостями, полным
довольством жизнью.
Еще причудливее, еще пестрее стали теперь ее мечты.
Зато возвращение домой, после чая в богатой столовой Анны Ивановны,
всегда несносно, мучительно для нее. После комфорта, неги, удовольствий -
убогий домик, стоны, кашель отца, недовольные, косые взгляды брата и
старшей сестры за ее, Надино, опоздание.
С переездом в город Надя почувствовала себя совсем несчастной. Анна
Ивановна имела обыкновение до первого сентября оставаться на даче, и только
через три недели Надя могла увидеть снова прежнее привольное житье-бытье.
Конечно, можно было бы претерпеть теперешнюю скуку в чаянии близкого
счастья... Но терпение было далеко не сродни мятежной натуре Нади. Она
искренно страдала все это время дома, целыми днями валяясь у себя за ширмой
с книгой в руке.
Книг у нее теперь более чем достаточно. Лизанька передала ей их целый
транспорт в день переезда в город. У Нади есть целая серия лубочных изданий
Шерлока Холмса, Рокамболь, тайны разных дворов, и ей хватит чтения на все
это время. Глаза ее жадно глотают строку за строкой, страницу за страницей.
Она ничего не слышит и не видит, что происходит вокруг нее - ни стонов, ни
хрипов отца, ни отчаяния домашних, ни того подавленного настроения,
неизбежного всюду, где есть умирающий в доме. Время занято чтением, голова
- мечтами о скором переезде Поярцевой в город и о возобновлении
жизни-праздника, которая так полно радовала Надю летом.



x x x



"Шерлок сажает чучело старика у окошка, сам же помещается позади
кресла и, взяв в руки духовое ружье..."
- Надя! Надя! Вставай скорее! Папаше совсем плохо. Папаша умирает...
Как бледна Клавденька! Как дрожит и подергивается ее рот, с трудом
выговаривающий эти слова!
Волнение сестры передается Наде. Девочка вскакивает с постели, в
которой валяется до полудня каждое утро. Книга падает у нее из рук. Надя
бледнеет.
- Умирает, говоришь? - плохо повинующимся языком, вздрагивая,
спрашивает Надя.
- Плохо, совсем плохо бедному папаше... - шепчет Клавденька и,
неожиданно прильнув к плечу младшей сестры, разражается тихим, подавленным
рыданием.
Между Клавдией и Надей нет дружбы. Сестры живут, как чужие. Клавденька
пыталась несколько раз заинтересовать Надю своею работою, своими целями и
интересами, но все тщетно. Идеал девушки-труженицы так чужд и далек душе
Нади!
Но сейчас, при виде плачущей сестры, что-то невольно вздрагивает в
эгоистическом Надином сердечке, и оно сжимается жалостью и страхом потерять
отца, которого она. Надя, по-своему все-таки любит и уважает бесспорно.
В несколько минут девочка умыта, причесана, одета и робко пробирается
к постели отца. Ввиду гигиенических условий и по настоянию доктора, кровать
больного вынесли из темной комнаты и поставили в столовой. Здесь было
больше воздуху и свету.
При виде отца Надя вздрогнула. Как он изменился! Какие странные тени
легли на его осунувшееся лицо! И какие у него стали желтые, маленькие,
совсем высохшие руки! Он уже не смотрит на детей. Глаза глядят, ничего не
видя... Пальцы судорожно перебирают складки одеяла. Но губы все еще
движутся, силясь произнести что-то. Одного Сергея нет здесь среди
присутствующих - он побежал за священником: умирающий еще накануне изъявил
желание приобщиться Св.Таин.
Клавденька по-прежнему тихо, беззвучно рыдает, уткнувшись лицом в
убогий матрац, на котором лежит ее умирающий отец. Шурка судорожно
всхлипывает у окна. Тетя Таша держит руку больного, стараясь разобрать то,
что силятся произнести его посиневшие губы.
Хрипло дышит обессиленная недугом грудь... Какое-то клокотанье
переливается при каждом ее движении в горле. Вдруг глаза умирающего
открываются с усилием и, обведя взглядом присутствующих, останавливаются на
лице свояченицы.
- Сестрица... голубушка... - с трудом разбирает тетя Таша и
прильнувшая к ней плечом к плечу Надя чуть внятный шепот умирающего, - не
оставьте детей... Вам их поручаю... Сироты... Клавденьку, мою труженицу
убогенькую... Сережу моего... Надю бедняжку... Шуренка моего маленького...
Сберегите их, сестрица... Вас Господь за сирот благословит.
Никогда никто еще не слышал таких ласковых, полных захватывающей
нежности слов у этого сурового, с тяжелым характером, огрубевшего под
ударами жизни человека! И острая жалость сжимает сердца присутствующих.
- Все сделаю, все, братец... Господом Богом вас заверяю! - рыдает
навзрыд тетя Таша в ответ на эти слова.
Клавденька, Надя и Шурка вторят ей неутешными слезами.
Когда бледный, встревоженный Сергей появляется в сопровождении
священника на пороге комнаты, сердце у мальчика падает внезапно, стесненное
страхом.
- Скончался? Папаша скончался? - хватаясь за голову, шепчет он.
Но Иван Яковлевич еще жив. Еще хрипит и клокочет что-то говорящее о
жизни в его изнуренной груди; еще вздрагивают синие веки... трепещут
ресницы. Священник еще успевает приобщить Святых Таин умирающего и прочесть
над ним отходную. И только в середине молитвы кровавая пена выступает на
синих ссохшихся губах умирающего, и тяжелый, предсмертный вздох в последний
раз поднимает его иссохшую грудь.



x x x



Три дня проходят в мучительном напряжении для маленькой семьи
Таировых. Крошечной квартирки нельзя узнать. Вынесли стол из первой комнаты
и на его место поставили гроб. Иван Яковлевич, изменившийся до
неузнаваемости, лежит со скрещенными на груди руками и со спокойным, как бы
умиротворенным лицом, глубоко тая в себе неизведанную никем еще из живых
тайну смерти. По утрам и вечерам у гроба служат панихиды. Приходят
сослуживцы покойного, появляются чужие незнакомые люди, приносят венки,
говорят, советуют тете Таше, детям, что-то о пособии, о пенсии... А ночи
напролет читают монашки. Это уже желание тети Таши. Пусть это дорого, не по
их средствам, но необходимо, чтобы все было так, как это у людей бывает в
таких случаях.
В первую же ночь монотонного чтения монашенки проснулась Надя.
Прислушалась и, ничего не поняв спросонья, с ужасным криком, напугавшим
всех, кинулась к тете Таше.
- Боюсь, боюсь! Не могу больше одна оставаться в кухне! - истерически
выкрикивала она, дрожа всем телом. И напрасно уверяла тетя Таша и
проснувшаяся под эти крики Клавденька, что бояться дорогого покойника
грешно и стыдно, Надя протряслась всю ночь.
Она искренне переживала всю горечь потери. Глядя на мертвое,
измененное до неузнаваемости лицо отца, она плакала неудержимыми слезами.
О, как она жалела теперь, что недостаточно внимательна была к отцу за время
его болезни, что ни разу не приласкалась к нему, ни разу не поговорила с
ним просто, по-дочерински, искренно и откровенно. Да, она мало любила его,
мало слушалась его приказаний, а если и слушалась, то только под страхом
наказаний, под угрозою. Как тяжело, как тяжело ей было сознавать все это
теперь, когда ничего нельзя ни вернуть, ни поправить!



x x x



В день похорон шел дождь, была слякоть... Немногие из сослуживцев
пришли проводить покойника на кладбище; одних испугала непогода, другим
помешала служба. За скромными дрогами, кроме своих, шло всего несколько
человек. Клавденька, зеленая от пережитых ею волнений и страданий, с убитым
лицом и вспухшими веками, энергично шагала под руку с братом. На бледном,
замкнутом лице Сережи, помимо горя по горячо любимом отце, к которому сын,
кроме сыновних чувств, питал исключительное уважение, как к
труженику-человеку, - отражалась упорная забота о предстоящей им всем новой
жизни. Теперь, как-никак он, Сережа, оставался единственным мужчиной в
семье, единственным защитником и покровителем сестер и тетки. Надо было
подумать о том, как возможно легче устроить их жизнь. Пособие, выданное им
на похороны от банка, иссякло с поразительною быстротою; панихиды, гроб,
траур - все это стоило денег. Сейчас он заплатит на кладбище последние
оставшиеся у них рубли. Тетиной пенсии едва хватит платить за квартиру.
Клавденьке совсем нельзя так много работать; у нее и так ослабли глаза, да
и горб ноет от продолжительного сиденья над машинкой. Значит, более чем
необходима его поддержка, его помощь. Надо завалить себя уроками без
передышки, без пощады к самому себе. Надо работать, не покладая рук с утра
до ночи. Надо спасать семью от страшного призрака нужды, которая грозит ей
ежеминутно.



x x x



- Со святыми у-по-кой... - еще звучит в ушах Нади, когда, вернувшись с
кладбища, она вместе с остальными членами осиротевшей семьи поднимается к
себе в четвертый этаж, где находится их убогая квартирка, и на последней
площадке останавливается, как вкопанная. Легкий радостный крик срывается у
нее с губ.
Знакомая полная фигура в нарядном манто, с мехом на шее, отделяется от
стены и протягивает ей навстречу руки.
- Слышала, слышала о горе вашем... Как только узнала, тотчас же
приехала к вам... Милушка, бедняжка, родная моя, как вы настрадались, - и
пухлые руки Анны Ивановны обнимают Надю.
Слезы непроизвольно выкатываются из глаз девочки и капают на грудь
Поярцевой. Как хорошо переживать снова сочувствие друга! О, как она
страдала все эти дни! Как отрадно посетовать на судьбу в объятиях
сочувствующего ей всею душою человека!
Тетя Таша приглашает гостью к себе. Она страшно стесняется их бедности
и в то же время очень польщена визитом такой знатной барыни.
В маленькой столовой еще не прибрано после покойника. Сережа и
Клавденька исчезают куда-то. Гостья берет тетю Ташу под руку и мягко
усаживает ее подле себя на рваном клеенчатом диване.
- Я приехала, собственно говоря, к вам по делу, - говорит Анна
Ивановна. - Вы разрешите переговорить с вами наедине?
- Дети, выйдите в кухню, - коротко обращается тетя Таша к Наде и
Шурке, не спускавшим все время глаз с модно и дорого одетой фигуры гостьи.
Девочки повинуются неохотно. В кухне они обе, не сговариваясь,
приникают к дверям. Остренькая лисья рожица Шурки с заплаканными глазами и
вздувшейся от слез губой теперь вся олицетворение самого жгучего
любопытства.
- О тебе, о тебе говорят, Надя, - захлебываясь, шепчет она сестре.
Действительно, Анна Ивановна говорит о Наде, и тетя Таша с замиранием
сердца вслушивается в ее слова.
- Вам будет тяжело после кончины главы семейства, - своим мягким
голосом говорит Поярцева, - семья не маленькая. Детям надо будет дать
приличное образование; средств же на это нет. Да и, помимо этого, жизнь
требует расходов. Вот я и хочу предложить вам: не найдете ли вы возможным
отдать мне вашу Надю? Ну, да, отдать мне ее совсем. Я так полюбила вашу
прелестную девочку, полюбила, как родную дочь, и буду заботиться о ней,
поверьте. Средства позволят мне окружить ее довольством и комфортом, дать
ей хорошее образование, воспитание. Соглашайтесь, Татьяна Петровна, в видах
Наденькиного же благополучия на мое предложение, право, - закончила Анна
Ивановна свою речь.
Нет, больше Надя не в силах оставаться немою свидетельницею в те
минуты, когда решается ее судьба, когда на карту поставлено ее
благополучие, счастье! Оттолкнув от себя руки Шурки, пытавшейся удержать
ее, она быстро распахивает дверь и вихрем вносится в столовую, испугав
своим неожиданным стремительным появлением обеих женщин, и хозяйку и
гостью.
- Тетя Таша, милая, отпустите меня! Отпустите жить совсем к Анне
Ивановне! Я хочу к вам! Я хочу к вам! Возьмите меня к себе, душечка,
дорогая, милая! - и Надя, как исступленная, бросается целовать руки
Поярцевой.
Она вне себя. Ее щеки горят, глаза сверкают.
- Я хочу жить у вас... быть с вами... - лепечет она, как в забытье. -
Мне тяжело оставаться дома после смерти папаши... Я не хочу жить здесь...
Увезите меня, увезите отсюда... - почти криком заканчивает она свою
исступленную речь.
Тетя Таша совсем растерялась. Она буквально не знает, что делать. Едва
только успели схоронить главу семейства, а семья его уже распадается на
части. Что бы сказал на это покойный Иван Яковлевич, если бы был жив? На
тетю Ташу жаль смотреть в эти минуты, так она несчастна, так смущена. Ей
жаль огорчать отказом Надю, тем более жаль, что - кто знает? - может быть,
жизнь в роскоши и довольстве и есть истинное счастье для Нади, и в то же
время ей жутко подумать о том, что такой поступок был бы противен воле
покойного Таирова.
И вот, в ту самую минуту, когда волнение тети Таши достигает высшего
предела, с порога комнаты слышится молодой энергичный голос.
- Простите, что вмешиваюсь не в свое дело, но судьба сестры близка и
мне. Конечно, было бы для нас много приятнее, если бы Надя осталась жить с
нами, в родной семье, но раз она так неудержимо стремится из дома (тут
голос Сережи Таирова предательски вздрагивает), то удерживать ее мы не
станем. Только я буду вас очень просить от имени покойного папаши не
баловать Надю. Рано или поздно я надеюсь отдать вам все, что она будет
стоить вам, то есть жизнь и воспитание Нади в вашем доме. Так сделал бы
папаша, если бы был жив, так должен сделать и я. Тетя Таша, соберите Надины
вещи, она, наверное, пожелает уехать сегодня же, - с плохо скрытой горечью
добавил, обращаясь к тетке, Сергей.
Тетя Таша с невольным уважением взглянула на племянника.
О, он вырос на целую голову сейчас, этот мальчик! И из нежных
юношеских черт его лица на нее неожиданно выглянули энергичные черты его
отца, выражающие суровую, непреклонную волю. И как он умно все это
придумал! Даже Анна Ивановна с невольною почтительностью взглянула в это
умное, энергичное юношеское лицо.
Из груди Нади вырвался вздох облегчения. Какой славный, какой милый
этот Сережа! Как он все это хорошо придумал. Положительно, она никогда не
любила так сильно брата, как сейчас.
Потом сразу поднялась суета, начались сборы. Тетя Таша, Клавдия и
Шурка с лихорадочной поспешностью укладывали вещи Нади в старенький
сундучок. А Сережа говорил в это время Анне Ивановне, слушающей его с тем
вниманием, с каким слушают речи вполне сложившихся взрослых людей.
- Сейчас у меня нет источника, из которого я мог бы платить за сестру.
Но когда я окончу учение и поступлю на службу, я выплачу все, что будет
стоит жизнь Надя в вашем доме. Покойный отец не разрешил бы на иных
условиях отпустить сестру в чужой дом. Когда же сама Надя поступит на
место, я надеюсь, что она поймет всю необходимость вносить деньги за себя.
Я уверен, что она не пожелает висеть на чужой шее. Ведь так, Надя?
- Так, - машинально срывается с улыбающихся губок девочки в то время,
как мысли ее особенно далеки сейчас от мыслей Сережи.
Как интересно! Как удивительно романтично все это вышло! Добрая
волшебница похищает ее, маленькую Сандрильону, из дома мачехи и дает ей
возможность попасть в королевский дворец. Ну, не сказка ли это? Совсем
сказка!
Эта сказка продолжается и тогда, когда Надя в своем скромном траурном
платьице наскоро целует благословляющую ее и плачущую тетю Ташу, обнимает
брата и сестер...
- Не забывай нас, Наденька, - просит тетка.
- Приезжай почаще, - вторит ей Шурка.
- На могилу отца ездить не забывай, - наставительно и строго говорит
Клавдия, недружелюбно глядя на сестру.
- Что за бесчувственная уродилась у нас эта Надя! - думает Клавдия. -
В самый день похорон, когда гора должно было бы сблизить еще теснее
осиротевшую семью, она покидает их с таким легким сердцем... А о папаше
даже и не вспоминает совсем... Черствая, холодная эгоистка! И Клавдия
холодно отвечает на поцелуй сестры.
Сережа дает последние наставления Наде.
- Учись хорошенько. Вы ведь будете учить ее, не правда ли, сударыня? -
почтительно, но энергично спрашивает он Поярцеву. - Ее надо подготовить
хоть в прогимназию. Если позволите, я сам буду приходить заниматься с нею.
Конечно, Анна Ивановна соглашается на все.
- Как можно не доверить занятий девочки ее энергичному, умному брату?
- мягко говорит она Сереже.
Но молодого Таирова не так-то легко усыпить лестью.
- Я буду приходить после гимназии ежедневно и заниматься с тобою по
два часа в день, - тоном, не допускающим возражений, говорит он сестре,
держа ее за руку.

Комментариев нет:

Отправить комментарий